№ 31

Я оказался в царстве непонятно чего.

Дома ты живёшь и прекрасно понимаешь, что именно тебя и в каком контексте окружает. Знаешь: Москва — царство спешки, завышенных цен, понтов, бесполезных социальных конструктов и бега в неизвестном направлении, бега только чтоб бежать, и ничего больше. Москва — город слишком живой и неглубокий.

Литвиново, дача — тишина и лающая по утрам надоевшая собака, с которой смиряешься и теряешь часть своей независимости, хотя некоторые говорят, наоборот, находишь. Это — лес, соседский дом напротив, воздух, наполненный спокойствием и неторопливой жизнью высшего сегмента деревни. Умиротворённый загород. Там хорошо.

Другая дача — воплощение бессмысленности, пенсионерский хоспис с советским укладом жизни. Там ничего не происходит, а то, что происходит, лишено смысла. Это Валадилена, отрезанная от мира, только в той красивой сказке отреза́ли горы, величественные и безумно здорово отрендеренные, а здесь — дорога, шесть километров в одну сторону — продуктовый, шесть в другую — пруд для купания, наполовину обнесённый забором. Вокруг — такие же хосписные островки, только немного красивее. Всё отдаёт бессмысленностью и тупостью. Наверное, о таком месте я мечтаю, думаю провести в нём старость — с тем лишь отличием, что в моей мечте все или по крайней мере большая часть людей заменена природной мощью. Впрочем, для тамошних жителей и существующий вариант — вполне сносен. Наверное, о таком они и мечтали когда-то, строясь — о бесконечных нерешаемых проблемах, чтобы было чем бездарно заполнить оставшееся до конца концов свободное время.

Есть ещё несколько мест, хуже изученных. Детство, изменившийся идеал, руины, попранные пофигизмом и чужой жизнью. Красивое место, европейский рай интроверта, типа другой дачи, но во много раз культурнее, а значит — лучше. Оплот динамики на Павелецкой (как относиться — чёрт его знает; данные в процессе обновления, перезвоните позже). И ещё есть что-то, чего я не вспомнил сейчас — наверняка есть, просто получше поискать.

А есть — отель в небольшом аппендиксе турецкого прибрежного городка, территория, усаженная тропической зеленью и умощённая красным, уставленная красными же жилыми блоками, территория круглосуточной кормёжки, тупого отдыха и странного принципа «всё включено», к которому трудно привыкнуть после относительно самостоятельной жизни, если платишь не ты — начинаешь по привычке у шведского стола высчитывать, во сколько тебе обойдётся эта трапеза, но потом мозг понимает, что что-то здесь не так, и начинаешь обжираться в стремлении всё попробовать; медлишь перед тем, как бесплатно и свободно выпить чаю с печеньем и сиропными сладостями в лобби; с благодарностью принимаешь книжную закладку с логотипом в подарок от водителя автобуса на частный пляж в заливе с прозрачной голубой водой, страшно похожего на Розенбаума, который увидел, что я читаю книгу Набокова (принимаешь, а потом спрашиваешь себя: а за что, собственно? неужели и вправду просто так, добрый жест?) Вокруг — турецкий сервис, дешёвый и красивый внешне, отсутствие идиотских законов (не заблокирован Телеграм, не запрещено принятие в качестве средства оплаты иностранных валют, на горном серпантине, ведущем в лагуну, каждые сто метров — по урне) — и от этого тоже начинаешь думать: а что, у них здесь здравомыслящие чиновники? (Нет: например, вместо Телеграма они заблокировали Википедию.)

Непонятый до конца рай, который неприлично называть раем. Что-то странное и не нашедшее пока места в классификации мест. Неопределённость, непредсказуемо смешивающая краски, позволяющая пока ещё смотреть под разными углами.

И это пройдёт.

№ 30

Иногда мне снятся какие-то странные сны, в которых всё до жути упорядоченно. Но не логично, нет, это прерогатива реального мира, — а именно упорядоченно.

Вот, скажем, во сне, чтобы заварить чай, надо сначала вылить воду из чайника себе на ноги. С точки зрения логики это абсурд; во сне никто даже вопросов не задаёт, почему да зачем. Надо — и всё. Мозг пытается чего-то там вякать, вспомнив, что вроде где-то там, далеко, выливать из чайника, чтоб вышел чай, не надо и даже вредно; повякает, повякает да и перестанет, осознав, что, в общем-то, ерунду какую-то вякал. Всем же давно известно, что чай без этого конкретного действия нормально не заварится, и будет вовсе даже и не чай, а какая-нибудь галимая чача. Фигня, короче.

А потом, с утра, просыпаешься и думаешь: ведь откуда-то он это взял, скомбинировал, и вышла полноценная черта полноценного другого мира. Вот молодец. Надо будет у него в следующем сне поинтересоваться, как у него вообще-то это получается. Впрочем, нет, не надо: понятно же, что опять с утра проснёшься и забудешь, как и всё до того снившееся.

Пойду чай сделаю.

№ 29

Девушка-диктор из динамика говорит в затылок: «Станция „Октябрьская“». Поезд открывается, закрывается и несётся опять куда-то. В чёрную-чёрную пустоту.

Чёрная пустота — способ городского читерства. Это когда ты перестаёшь тратить энергию на осознание города как связанного пространства и за пятнадцать минут телепортируешься из дома в вуз и обратно. Упрощение жизни. Кайф. Sure. А ещё — потеря очередного привычного и приятного. Превращающего городского червя обратно в человека.

Едешь по городу на велосипеде, и чувствуешь город. Едешь по городу на метро, и ничего не чувствуешь. Даже себя. Городской червь почти всегда — без сознания. Не атрофировалось бы оно ненароком.

Один плюс — вот, в дороге в «Как есть» написал.

№ 28

Я сегодня написал «Как есть» с компьютера Вани С. Написать-то написал, а выйти из консоли забыл. А с Ваней С. так нельзя. Он обязательно напишет что-нибудь в мой «Как есть», не может он просто спокойно сидеть на месте.

Вот он и пишет:

«Нормально» — одно из самых употребимых слов русского языка. 

Как дела — нормально.

Как здоровье — нормально.

Как жизнь — нормально.

О чём ни спросить — всё у всех всегда нормально. При этом я явно ощущаю, что действительность в России не вписывается в моё понимание нормы. А жаль.

И правда — жаль.

№ 27

Вчера в 22:00 в московской двухкомнатной квартире случился эфир века. Мы их с Ваней С. теперь каждый вторник ведём, эфиры эти, а тут решили ещё зачем-то в субботу поговорить в микрофон. Микрофон у нас один, направленный в две стороны, так что пока Ваня болтал что-то про Вышку, блогинг и свою систему ценностей, двенадцать человек слушателей внимали оглушительному звону сахарницы на кухне.

Эфир века, потому что длился три часа и ни разу не остановился. Не вылетела транслирующая программа; не выключился, сказав “Goodbye see you”, микрофон; в доме не выключили электричество, и не перестал работать микшер, через который работают наши с Ваней наушники. Удивительно. Впрочем, возможно, так случилось для контраста: первый эфир не могли слушать больше пяти человек, а второй прерывался каждые пятнадцать минут, угрюмо прощаясь каждый раз окном «Программа „SAM Broadcaster” не работает» и зеленой полоской, ознаменовывающей тот факт, что Windows работает, пчёлка, и пытается найти решение этой проблемы. Не помню, что я чувствовал, отказываясь от этого добровольного самопожертвования во имя себя кнопкой «Отмена»: скорее всего, ничего. Anyway, с прошлой субботы дня я этого окна не видел.

Странно, но даже скайпозвонки, которые я настраивал тридцать три дня и три ночи, работают. Вот только звонят мало. В тот раз позвонили дважды, в этот — единожды. Что будет в следующий, не знает никто.

Кажется, эфиры теперь для нас полностью аналогичны метромарафонам: не понимаешь, зачем, во время не чувствуешь ничего, а после — будто совершил что-то великое.

«Ты так тяжело вздыхаешь, как будто сейчас должен выпить очень жестокий яд, и не уверен, выживешь ли после этого» — говорит Ваня С. Да нет, Ваня С. Впрочем, можешь спросить меня об этом в следующем эфире; может, я придумаю в ответ какую-нибудь шутку.