№ 24

В августе живёшь как под прицелом: любой солнечный день может стать последним. После мимолётного взгляда на хороший прогноз в начале августа расплываешься в улыбке и идёшь медитировать, в середине — считаешь себя фортунастым ловцом фортуны, в конце — готов поверить в любого бога, лишь бы не оказалось сном. Боишься, что проспал самое дорогое. Это психологическая проблема, которая решается отпусканием и принятием любого, вхождением в поток и безвозмездным согласием двигаться по течению; но ведь времени в обрез: надо ловить последние ультрики теплосвета. Оправдание принимается, несмотря на то, что так себе оправдание.

Нельзя упускать ни единого жаркого мига; жара становится приятной, потому что становится редкой. Обыкновенное августовское «что, всё? Серьёзно? Нет, вы… вы не шутите? Но как же… Я же хотел… Я же столько всего..!» тянется скучной возбуждённой нитью, как на третьей стадии умирания. Под цокот цикад где-то в цветах участка сидишь на балконе, стучишь и понимаешь: вот оно, счастье — когда хорошая погода, и только. Даже вечерне-ночные комары — покусают и перестанут, а солнце — это надолго.

Больше, кажется, ничего не нужно: солнце — самодостаточная составляющая жизни.

№ 23

Меня прёт от очень немногих вещей. Хорошо, что эти вещи есть.

Меня прёт от альбома ‘Dark Side of the Moon’ группы Pink Floyd. От восьмой серии третьего сезона «Твин Пикса». От «Фрэнки-шоу» и от спектаклей по мотивам. От британской типографики — и от ощущения, что она вроде какая-то странная, но ею всё равно все пользуются. От ощущений после медитации. От ощущения, когда идёт прямой эфир, и не знаешь, что случится на экране в следующую секунду. От ощущения, когда ты в прямом эфире и в каждую секунду точно знаешь, что говорить и делать (пока ни разу так не получалось, но мозгу всё равно, реальную ситуацию переживать или воображаемую). От заставок телепередач, которые немного отличаются от выпуска к выпуску. От тёплого вечернего солнца на литвиновском балконе. От осознания, что в мозгу происходит нечто странное и неконтролируемое. От письма автоматической перьевой ручкой. От мантровых цитат из древних текстов под успокаивающую музыку. От верхней точки синусоиды.

К сожалению, все эти поводы скоротечны, и чем быстрее пьёшь из стакана, тем быстрее он опустеет. Кроме, пожалуй, солнца; солнце — вечно. Остальное под властью времени.

№ 22

Москва зимой — средоточие угрюмости и съёженности. Москва летом — средоточие гипертрофированной скорости.

После медленного и приятно статичного Литвинова Москва кажется каким-то адом. Приехал, купив билет на утреннюю электричку — автоматически стал его частью; не устраивает — миль пардон, мадам, мон шер, мсьё, сам напросился! Вот тебе вокруг информационный ад, вот ад спешащих, вот ещё ад разрывающегося телефона (кажется, я знаю, кто его разрывает), а не сможешь выстоять — твои проблемы. Когда-нибудь, когда увязнешь во всех трёх адах и запросишь ещё парочку — спасибо скажешь, что глаза открыли. А потом сгоришь. И жизнь сгорит. Пронесётся мимо, визжа от негодования, оттого, что бросил, не подумав, увязавшись за дешёвым лайфсталом — но будет уже поздно. Поезд уйдёт. Уйдёт твоя последняя электричка в Литвиново. Впрочем, скорее всего, ты и не заметишь, как она уходит.

В Москве хорошо тратятся деньги. Тратятся на вроде бы нужные и полезные вещи — а принесёшь домой, глянешь и поймёшь, что полезными они были, только пока лежали на полке магазина — чаще всего книжного. Там они хотя бы атмосферу создавали. А здесь их разве хоть единожды откроешь?

В Москве перестаёшь осознавать жизнь, и это её главный грех.

Мне нужен информационный вакуум (или то, что в сравнении с московскими информационными потоками будет казаться вакуумом). Я еду обратно, подальше от ядра жизни, лекарства от скуки, которое в чрезмерном количестве превращается, как и следует, в яд.

№ 21

Послушаешь иногда музыку — и вроде ничего не поменялось: тот же стол, тот же ноутбук с грузящимся торрентом фотошопа — но внутри тебя как будто разлилось что-то очень странное, совершенно не ощущаемое, то, что невозможно описать, но что заставляет мышцы всего тела оставаться в блаженном катарсическом напряжении. Удивительно, что напряжение это не уходит, даже если заняться делом и отвлечься — остаётся, блаженнное, перекатывается прозрачной плотной жидкостью в животе, и по всему телу не останавливаясь бегают едва заметные мурашки.

Другое состояние.

Музыка только должна быть действительно очень хорошей. Такой, чтоб рождала образ и заставляла его пережить, такой, чтоб после окончания трека сидеть ещё бесконечное число минут, ничего не осознавая, даже собственного тела, чтоб наступал паралич — полный, ментальный и физический. Контролируемый, приятный паралич. Паралич настоящего искусства. А потом — мурашки.

Музыка должна быть действительно очень хорошей. Настолько хорошей, чтоб пускала в себя и не то шептала, не то вопила в уши: вот она — я! Такой, чтоб полная неопределённость, полное безверие и вера во всё. Чтоб окончательно запутать, замазать границы бытия и привычных понятий. Чтоб не различать, где тихо, где громко — просто быть в ней, в музыке, существовать с ней как одно целое. Быть этим целым.

Стать музыкой. Стать этой огромной силой, что подчиняется по щелчку рукам любого композитора, у которого есть вкус и пара дней свободного времени.

Стать силой, которая изменит сознание слушателя — а значит, и мира.

№ 20

В тихом, вечно светящемся, как нейронная компьютерная сеть, поле происходит вечное движение. Миг отмеряется числом колебаний атмосферы; сине-красные фонарики мерцают, изредка, в моменты особого экстаза работая в полную мощность. Время не идёт здесь: оно растворено в бесконечности этого поля и в мерцающем свете, который хочет поглотить, а затем разверзнуться, выплеснув молнию энергии.

Но иногда время здесь всё же появлется — недвижимое, как твердая скала, остановившееся изваяние. В такие моменты поле пустеет и становится просто сборищем городских фонариков, которые недвижно застывают на своих цветочных стебельках. Невозможно передать словами, что происходит в тот момент на поле; можно лишь погрузиться в черноту, висящую над ним, посмотреть сверху, а затем спуститься обратно и незаметно раствориться в нем, став одним из полевых цветов. Тогда всё возродится вновь, и вновь это поле будет бесконечно тихо генерировать энергию.

Для того, чтобы дать полю себя поглотить, нужно на нём оказаться. А чтоб попасть на него — просто дать себе на него попасть, представив его и погрузившись в его образ.

Поле это — источник творчества. Оно как поезд, несущийся неведомо куда — только тихий, спокойный и приятно ограниченный. Оно будет существовать всегда. Главное — отыскать его на карте собственного подсознания.

Образ этот навеян мне извне, но всегда был внутри меня.