№ 19

Жизнь — это дорога, которая никогда никуда не приведёт. Никто не знает, бесконечна ли она и, если нет, есть ли что-нибудь в конце — или там просто беззвучная пустота.

Пока ты на дороге, ты жив. И единственное, что имеет смысл — идти по этой дороге. Идти вперёд или, остановившись, любоваться видом — потому что пройденным ты уже любовался.

И не нужно думать, из чего сделана эта дорога, кто её сделал, зачем и когда. Ответ на любой из этих вопросов даёт любая религия, даже та, что называется наукой. Только вот всё это — неважно. Важно одно-единственное: пока ты на дороге, ты жив. Жив, увы, даже если любуешься уже до дыр облюбованным.

№ 18

На улице — последний осенний день апреля. Дождь уныло стучит по Москве уже восьмой час, изредка перестукиваясь со звонками Вани С. Пять минут назад он орал на весь дом о том, что я опять, чёрт возьми, постоянно сплю, а сейчас уже сидит у меня на диване с компьютером и, продираясь сквозь чащу дружественности интерфейса, заказывает доставку пиццы. Пицца и сон превратились в культ, потому что других вариантов нет. Или наоборот?

За окном привычно горит огнями Москва-сити, создавая ощущение, что всё вокруг — какой-то странный сон, в котором происходит бесконечный день сурка. Сегодня Москва-сити горит. Вчера горела. И завтра будет гореть. Отличие лишь одно: возможно, завтра таки наступит настоящая майская весна.

Пицца и сон превратились в культ. Но завтра этот культ уступит место новому — культу весны. И Москвы-сити.

№ 17

Погода сегодня целый день швыряется в нас градом и ясным небом вперемежку. Но мы не жалуемся. Откуда-то, вероятно, из прогноза, мы знали, что так и будет, и налетевшая с утра буря вкупе с совершенно чистым небом через каких-то сорок минут не показались нам выдающимися. Стали лишь поводом написать этот пост да поразмышлять, не опять, а снова.

Контраст — вот главное мерило человеческих чувств, эмоций, переживаний и ощущений. И вообще, наверное, главное мерило человека — как существа, как мыслящей машины и как полутораметрового царя зверей без царя в голове. Если мы видим белую меловую точку на чёрной доске — мы заявляем об этом; стоит этой же точке появиться на бледно-серой стене — и заметит её только самый странный. Самый непонятый, самый «не от мира сего» и самый внимательный из всех. А погода — она так, между делом. Повод провести ещё одну аналогию, и только.

Переменно облачный закат за окном.

№ 16

Календарно — последний час нынешней зимы. Последнее время всячески противлюсь привязыванию всего к срокам, ведь календарь — не больше чем система отсчёта, но сейчас вдруг захотелось.

Раз уж зима календарём завершена, пора раскрепощаться, распрямляться и вновь виснуть под тяжестью перемен, которые поначалу кажутся лёгкими. Жить, жить каждую секунду осознанно, вплоть до осознания собственного засыпания. Стремиться к недостижимому, зная, что стремишься к достижимому. Видеть во всём прекрасное, жить, жить и счастливить себя, а если получится — и не только.

И среди всей этой жизни не забывать здраво, что для весны всё же объективно мало календарности: весна самостоятельна. А мы — нет. И каждую зиму-весну-осень всё-таки подводим итоги, разрывая камнями сбалансированный жизненный поток.

№ 15

Мимо окна проносятся события, люди, машины. Всё стучит, звенит; как пар, вырывается смысл из почившей навеки машины времени. Поезд едет, тихо скользя по рельсам и аккуратно, с миллиметровой точностью отмеряя громким стуком шпалы — и ни один человек внутри него не догадывается, что он, зачем и куда едет. Как маленькие золотые рыбки, мы сидим на полках, кушаем курицу с боржоми и ни о чем не думаем. Как тягловая лошадь сопит в кабине машинист, от волнения передвигая рычаги не в ту сторону, что, впрочем, мало сказывается на общей картине событий: поезд все же едет, куда, неясно, но движется — и славно.

По коридору буднично проносятся сгустки энергии, о которых автор этого опуса почти ничего не знает — знает, что они есть и они носятся с бешеной скоростью по коридорам, залетая иногда в купе — и тогда их обитатели вдруг разом вздрагивают, и один из них, редко два — задирает ноги на полку и начинает выстукивать в клавиатуру ноутбука какие-то одному ему ведомые слова. Остальные чаепиты и куроеды недоуменно на него смотрят; а позже один из них точно так же уткнётся в ноутбук, оставшись наедине с собой — и трое других перекинутся недоуменными взглядами. Не бывает так, чтоб за всю поездку кто-то остался неохваченным этой творческой эпидемией — заразятся все, и никто никогда окончательно не вылечится: симптомы со временем притупятся, но не уйдут; и даже более того, есть шанс, что и после выхода из этого бесконечно длинного многоместного поезда кто-то неожиданно вскрикнет нечто эврикоподобное и уйдет в иные миры, те самые, число которых равно числу чаепитов и куроедов.

Удивительный это поезд: меж вагонами и в тамбурах никто не курит и не рисует несмываемым маркером; проводников в нем почти нет, а если они и появляются, то ниоткуда и совершенно неожиданно, и ни один обитатель состава не презирает их, как это бывает в нормальных человеческих поездах. Здесь есть всё и одновременно нет ничего: полная идиллия, гармония. Все счастливы. Все куда-то едут.

И есть только одна проблема, которая существует почти для всех: мы все, люди, чаепиты — мы все едем в одном поезде в одно место. Впрочем, в мультимирах каждого из нас этого места чаще всего не существует; этому месту там просто нет места. Но глобально проблема остается проблемой. И когда поезд подъезжает к конечному пункту, все вздрагивают, разимые одной-единственной мыслью: а куда, собственно, я ехал?

И действительно, куда?